Book Friends Club

Виктор Франкл

Сказать жизни — «Да». Психолог в концлагере. Упрямство духа

Часто ли мы своей жизни говорим «да» или же слова и фразы «нет, я не могу, я не справлюсь» прочно вошли в наш лексикон? Часто ли смиряемся с ситуацией, в которой ничего не зависит от нас, а только от внешних обстоятельств, или же боремся и плывем против течения? Часто ли мы, в спешке проживая жизнь и торопясь всегда и всюду, словно мы живем на Венере и в сутках не 24 часа, останавливаемся на миг и обращаем внимание, каким красивым бывает закат? Часто ли мы говорим любимому человеку «я люблю тебя» или нас больше интересует, кто любит нас? Часто ли мы, обнимая своих детей и родителей, благодарны судьбе? Все эти вопросы возникают в голове после прочтения книги всемирно известного психиатра и психолога, выжившего в нацистских концлагерях, Виктора Франкла. Не просто выжившего, а сумевшего поделиться своим опытом и переживаниями с другими поколения, чтобы и они сказали жизни «да», как это сделал автор книги.

Есть книги, которые нужно обязательно читать, но в то же время быть психологически готовыми к восприятию той информации, что дается в книге. В том числе это произведения о войне в частности, но в общем — о трагедии человечества. Читать их нужно тогда, когда ты способен к внутреннему диалогу с автором, когда ты не просто складываешь буквы в слова и выносишь свой вердикт «восторг» или же «полная фигня», а твое воображение готово к воссозданию картинки, к глубоким переживаниям, когда ты можешь отождествить себя с героем книги или же, наоборот, испытать отторжение, иными словами, когда твоя душа и мозг не ленятся, отложив на дальнюю полку книги-однодневки. Вот именно такой и является книга В. Франкла «Сказать жизни — «Да»». И не только эта — у автора богатая библиография.

Автор предпринял попытку как врач запечатлеть, описать и пояснить все, что происходило с ним и сотнями тысяч других заключенных в нацистских концлагерях. Объяснить обывателю с позиции психологии и психоанализа, что происходило с личностью сразу после того, как человек был приговорен к жизни за колючей проволокой.

Человек терял ощущение себя как субъекта не только потому, что полностью становился объектом произвола лагерной охраны, но и потому, что ощущал зависимость от чистых случайностей, становился игрушкой судьбы.

Книга совсем не о том, что происходило в газовых камерах Освенцима (об этом читатель или уже наслышан, или сможет без труда найти информацию в исторических документах), а о том, что происходило с душой, духом, характером и телом человека, как изменялись его жизненные ориентиры и поведенческие модели после того, как он потерял все в своей жизни. Более 4 млн «номеров», у которых отняли даже имя, были узниками Освенцима.

Если кто-то из назначенных на отправку был уже мертв, в общую кучу сваливали и его: число должно соответствовать списку! Список — вот что важно, человек же важен лишь постольку, поскольку, мертвый или живой, он — номер. «Жизнь» этого «номера» ничего собой не представляет, и что стоит за этим номером — судьба, биография, имя — еще менее существенно.

Автор старался быть объективным в своих сентенциях и описывать свои наблюдения и заключения без лишней сентиментальности. Да и не к месту была бы сентиментальность.

С нескрываемым интересом, со знанием дела они осматривали эти полутрупы, выясняя, нет ли смысла взять здесь башмаки или куртку. Ведь судьба тех уже была предрешена, а остающимся, то есть хоть сколько-то работоспособным, еще могло пригодиться все, что повышало шансы выжить. Да, о сантиментах здесь речи не было…

Но несмотря на тему и содержание, поверьте, это удивительно жизнеутверждающая философская книга о страстной жажде жить вопреки всему, о поиске истинного смысла жизни, о внутренней свободе, силе и упрямстве духа.

Есть достаточно много примеров, часто поистине героических, которые показывают, что можно преодолевать апатию, обуздывать раздражение. Что даже в этой ситуации, абсолютно подавляющей как внешне, так и внутренне, возможно сохранить остатки духовной свободы, противопоставить этому давлению свое духовное Я.
Кто из переживших концлагерь не мог бы рассказать о людях, которые, идя со всеми в колонне, проходя по баракам, кому-то дарили доброе слово, а с кем-то делились последними крошками хлеба? И пусть таких было немного, их пример подтверждает, что в концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего — человеческой свободы, свободы отнестись к обстоятельствам или так, или иначе. И это — «так или иначе» у них было.
И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить этот выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, — от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства — значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя «типичного» лагерника.

Автор, основываясь на профессиональном опыте и наблюдениях, утверждает, что, даже в губительных условиях, у глубоко духовного человека, имеющего точку опоры и жизненную цель, нельзя отнять его истинную ценность — духовную свободу: наполненная ею жизнь не теряет смысла, а страдание, являющееся частью жизни, равно как и смерть, и судьба составляют бытие человека.

Девизом всех психотерапевтических и психогигиенических усилий может стать мысль, ярче всего выраженная, пожалуй, в словах Ницше: «У кого есть «Зачем», тот выдержит почти любое «Как»...
И наоборот: горе тому, кто больше не видит жизненной цели, чья душа опустошена, кто утратил смысл жизни, а вместе с ним — смысл сопротивляться. Такой человек, утративший внутреннюю стойкость, быстро разрушается.

Ведь смысл имеет не только деятельная жизнь, дающая человеку возможность реализации ценностей творчества, и не только жизнь, полная переживаний, жизнь, дающая возможность реализовать себя в переживании прекрасного, в наслаждении искусством или природой. Сохраняет свой смысл и жизнь — как это было в концлагере, — которая не оставляет шанса для реализации ценностей в творчестве или переживании.

Для большинства заключенных главным был вопрос: переживу я лагерь или нет? Если нет, то все страдания не имеют смысла. Меня же неотступно преследовало другое: имеет ли смысл само это страдание, эта смерть, постоянно витающая над нами? Ибо если нет, то нет и смысла вообще выживать в лагере. Если весь смысл жизни в том, сохранит ее человек или нет, если он всецело зависит от милости случая —такая жизнь, в сущности, и не стоит того, чтобы жить.

Человек, потерявший конечную цель своего существования как точку внутренней опоры, становился «живым трупом», для которого не существовало будущего, а только ретроспектива происходящего. И речь идет не только о заключенных.

Прочитайте три небольших отрывка из книги и доверьтесь своим ощущениям, хотите ли вы и готовы ли прочитать её целиком.

Монолог на рассвете
Или: ты стоишь в канаве, долбишь землю. Все кругом серо — серое небо, серый в слабом предутреннем свете снег, серые отрепья на стоящих рядом товарищах, и лица их — тоже серые. И ты снова ведешь свой мысленный диалог с любимым человеком, снова посылаешь свои жалобы небесам, снова, в тысячный раз, ищешь ответа на вопрос о смысле твоего страдания, твоей жертвы, твоего медленного умирания. Но вот, в каком-то последнем порыве, все в тебе восстает против безнадежности смерти, и ты чувствуешь, как твой дух прорывается сквозь этот серый туман, сквозь безнадежность и бессмысленность, и на твой вопрос — есть ли смысл? — откуда-то звучит твердое, ликующее «да!». И в этот момент в окошке деревенского дома, смутно виднеющегося вдали, похожего на театральную декорацию, вдруг зажигается огонек — et lux in tenebris lucet — «свет сияет во мраке».
И снова ты часами долбишь землю, и снова подходит конвоир, чтобы немного поиздеваться над тобой, и снова ты начинаешь свой диалог с любимой. И все больше ощущаешь её присутствие, все явственнее чувствуешь: она рядом. И кажется, что можно к ней прикоснуться, что стоит протянуть руку — и ее рука протянется тебе навстречу. Вот — что это? Какая-то птичка беззвучно пролетела мимо, села на кучу выкопанной тобой земли и пристально, спокойно рассматривает тебя.

Судьба — подарок
<...> Вот, например, история смерти одной молодой женщины, заключенной концлагеря, свидетелем которой мне пришлось быть. История проста, здесь много не расскажешь, и все-таки она звучит возвышенно.
Женщина знала, что ей предстоит умереть в ближайшие дни. Но, несмотря на это, она была душевно бодра. «Я благодарна судьбе за то, что она обошлась со мной так сурово, потому что в прежней своей жизни я была слишком избалована, а духовные мои притязания не были серьезны», — сказала она мне, и я запомнил это дословно.
Перед самым своим концом она была очень сосредоточенной.
— «Это дерево — мой единственный друг в моем одиночестве», — прошептала она,
показывая на окно барака. Там был каштан, он как раз недавно зацвел, и, наклонившись к нарам больной, можно было разглядеть через маленькое оконце одну зеленую ветку с двумя соцветиями-свечками.
— «Я часто разговариваю с этим деревом». — Эти ее слова меня смутили, я не знал, как их понять. Может быть, это уже бред, галлюцинации? Я спросил, отвечает ли ей дерево и что оно говорит, и услышал в ответ: «Оно мне сказало — я здесь, я здесь, я — здесь, я — жизнь, вечная жизнь».

Задать вопрос о смысле жизни
Вся сложность в том, что вопрос о смысле жизни должен быть поставлен иначе. Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас. Говоря философски, тут необходим своего рода коперниканский переворот: мы должны не спрашивать о смысле жизни, а понять, что этот вопрос обращен к нам — ежедневно и ежечасно жизнь ставит вопросы, и мы должны на них отвечать — не разговорами или размышлениями, а действием, правильным поведением. Ведь жить — в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа.
Эти требования, а вместе с ними и смысл бытия, у разных людей и в разные мгновения жизни разные. Значит, вопрос о смысле жизни не может иметь общего ответа. Жизнь, как мы ее здесь понимаем, не есть нечто смутное, расплывчатое — она конкретна, как и требования ее к нам в каждый момент тоже весьма конкретны. Эта конкретность свойственна человеческой судьбе: у каждого она уникальна и неповторима.
Ни одного человека нельзя приравнять к другому, как и ни одну судьбу нельзя сравнить с другой, и ни одна ситуация в точности не повторяется — каждая призывает человека к иному образу действий. Конкретная ситуация требует от него то действовать и пытаться активно формировать свою судьбу, то воспользоваться шансом реализовать в переживании (например, наслаждении) ценностные возможности, то просто принять свою судьбу. И каждая ситуация остается единственной, уникальной и в этой своей уникальности и конкретности допускает один ответ на вопрос — правильный. И коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания — ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него. Однако в том, как тот, кому дана эта судьба, вынесет свое страдание, заключается уникальная возможность неповторимого подвига.
Для нас, в концлагере, все это отнюдь не было отвлеченными рассуждениями. Наоборот — такие мысли были единственным, что еще помогало держаться. Держаться и не впадать в отчаяние даже тогда, когда уже не оставалось почти никаких шансов выжить. Для нас вопрос о смысле жизни давно уже был далек от того распространенного наивного взгляда, который сводит его к реализации творчески поставленной цели. Нет, речь шла о жизни в её цельности, включавшей в себя также и смерть, а под смыслом мы понимали не только «смысл жизни», но и смысл страдания и умирания. За этот смысл мы боролись!